…легко и мне стареть в возлюбленной стране,

где юный аргонавт выходит на дорогу.

"Не береди меня," бормочет спящий. "Не

буди меня", мертвец лепечет Богу,

 

"и за спиной моею не итожь

грехов моих."  Лечебные агаты

и янтари твердят: "ты тоже приплывешь

на берег щастия, кочевник небогатый".

 

Как обветшала ты, провинция моя!

Круты твои мосты, кирпич неплодороден.

"Я тоже человек, - мычит живущий, - я

не виноват, не свят, и Богу не угоден".

 

––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––

                             


 

 

 

 

 

 

 

 

 

Ночь застыла начеку, сжала кулачок.

Выпью стопку коньячку, лягу на бочок,

пусть услышится сквозь стон: ветер вербу гнет,

мышка серая  хвостом весело махнет.

 

Поворкуй, голубка-кровь, спутница души.

Спросишь: смерть или любовь? Обе хороши.

На обеих спасу нет, обе из глубин

сердца похищают свет и гемоглобин.

 

Неуютной ли зиме, ветру ли под стать,

обе рвутся в полутьме грешное шептать.

Так и дремлешь – грустен, прост, - надышавшись – ах! -

поздней оторопью звезд в робких небесах.

––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––


 

 

 

Табак, водка, ночь. Третьи сутки

одно и то же вранье.

Стесняться прошлого? Дудки!

Паршивое, да свое,

 

как я уверял когда-то.

Ну и? Повторяться – не

такой уж и грех, солдаты,

лепечущие во сне.

 

Пусть бедствовать с музой тощей

несладко, но жизнь – жива,

и жалкая честность проще

лукавого воровства.

 

Есть молодость без утайки,

которая в нужный час

к безглазой, глухой хозяйке

спокойно подводит нас –

 

и мудрость есть без оглядки, -

хотя ее тоже нет,

за вычетом той тетрадки,

где страсть, словно вербный свет,

 

где старый мазай и зайцы

под недорогой ольхой

красят пасхальные яйца

луковой шелухой

 

 

         4 января 2009

––––––––––––––––––––––––––––––––––––––-
Говорю, говоришь? Говорит: говорят.

Извергают из уст стохастический ряд

грамматических форм, как Цветков бы сказал,

заходя, ошарашенный, в кинозал,

 

где пахучий поп-корн с маргарином дают

и винтажное порно показывают 

под урчание масс просвещенных. О да,

мы достигли сияющих бездн, господа,

 

докарабкались до безопасных высот,

над которыми мусор по ветру несет,

и бесплодный, подобный смоковнице, стыд

небеленым холстом над Москвой шелестит.

 

Ветер, ветер! Безвременный зритель, дурак,

отчего ты горячею кровью набряк?

Для чего напрягаешься? Что ты поешь?

Для кого сочиняешь последнюю ложь…

 

––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––


 

 

Рассказывай, шуми: подвластна гению

смерть; идол вязовый сулит воскресный свет…

Нет, время – лишь свободное падение,

а ствол его - растительный предмет.

 

Я - вправе возражать, я  - многоклеточный,

беспозвоночный, средняя ступень

на лестнице Иакова, избыточной,

как в юности благоуханный день

 

в Фирсановке (шафранный, синий, розовый!).

Печаль крепка, и наплевать ей, для

чего за озером, за рощею березовой

стелились земляничные поля.

 

Пьет чай с малиною, трезвея, ангел сумрачный.

Старик твердит "аминь", юнец - "come on!".

Простимся ли, проспимся ли - не умничай.

Не уходи. Теплее всех времен -

 

стремительное, скудное, которому

клянешься в верности, и всхлипываешь с ним,

как будто ночь - безмолвней крыльев ворона -

лежит над нищим городом твоим

 

––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––


 

чистая богадельня лучшее что человечество может дать

старикам и старухам телевизор и трубчатая кровать

деве преклонных лет подают на долгожданный обед

чечевичный суп зеленый салат хорошо пропеченный омлет

 

дева преклонных лет шепчет сквозь дрему богохульственные слова

пальцы ее теплы красные дёсны голы  а душа жива

дева преклонных лет прорицает с ветхозаветной тоской

что женская доля немногим лучше мужской

 

навестить иного больного приятственно - он выздоровеет и тогда

ледяная водка польется как на второй день творения молодая вода

но к деве никто не приходит - ни праведник ни злодей

не принесут ей порочных, безумием пахнущих орхидей

––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––

 


 

 

 

Свет выключился. Музыка сломалась.

Ни шерсти под рукой, ни янтаря.

Несметного - а пригодилась малость – 

ждал. Восемь спичек, в очередь горя,

 

высвечивают двери, коридоры

и лестницы, ведущие во тьму. 

Вдруг вспоминаю: столько было вздора

волшебного!  Ей-Богу, самому

 

не верится. Как ветка Палестины,

я странствовал. От грешных отчих мест

открещивался. Праздновал крестины

неведомого. И грузинский крест

 

аэроплана, как случайный лучик, -

ночной сверчок в просторной тишине, -

в оскаленных проскальзывая тучах,

был жалобой и родиною мне,

 

был голосом – вольфрамовой спиралью –

и тут запнусь, почувствовав: дотла

не догореть. Ты - тусклой зимней ранью

и при свечах – прощальна и светла.

 

––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––


 

 

Не призывай в стихах невзгод, предупреждал поэт,

и вторил ему другой рапсод, сто исхудалых лет

 

спустя. Тот, первый, верил в рок, романтик был и смутьян, 

взимал умеренный оброк с мурановских крестьян,

 

считал, что поэзия – гневный гимн мирозданию, и, наконец,

жил сам, и дышать давал другим, образцовый  муж и отец.

 

А ученик его, одноногий герой второй мировой войны,

расхаживал по Москве с клюкой, записывал грустные сны,

 

он тоже был безусловно жив, просил эпоху «не тронь!»

и в доме творчества спал, положив седую голову на ладонь.

 

И хотя ни один из них не украл ни яблоко, ни гранат, 

обоих бардов господь прибрал в невеселый эдемский сад.

 

И я, ученый, про жизнь, что мне досталась, твержу во тьму:

не маши платком, бесценная, не исчезай в февральском дыму.

 

––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––


 

 

«Условимся – о гибели молчок

С.Гандлевский

 

…и о минувшем тоже – ни строки.

У керосинной лавки близ Арбата

горят его нещедрые зрачки,

вполсилы посылая на щербатый

 

асфальт косые блики. Мокрый снег –

а утром пушкинским лег ювелирный иней

на ветки лип, и облачный ковчег

поплыл по синеве, и солнце крымской дыней-

 

колхозницей желтеет в вышине.

Так, если век и место – только случай,

орел да решка, серый шарф колючий,

рань зыбкая, подаренная мне –

 

гуляй по переулкам, ветер воли,

не ведающий, что бог неумолим,

что жизнь проста, как смесь песка и соли,

как красота, покинутая им.

 

––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––


 

 

 

Спи, организм поющий

дышащий через рот.

Проще, а может гуще -

кто теперь разберет.

 

Как ты заждался - в кои-то

веки (Вий, ночь, беда)

кто тебя успокоит и

выведет в степь, туда,

 

где крестообразный кречет

ищет добычи, но

лишь запах полыни лечит

ван-гоговское полотно…

 

––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––


 

 

 

 

 

Унижен раб, грядет аттила,

на свадьбе спирта нехватило,

и тело лазаря смердит.

Но се - на радость всем народам

сын плотника бредет по водам,

воображенье бередит.

 

И се - акын ближневосточный

под рокот музыки непрочной

тем, кто не клонит головы,

поет про подвиг сына девы.

Пророки прошлого, о где вы,

как бы торжествовали  вы!

 

И се - с лицом невзрачней мела -

спаситель гордый неумело

мнет теста липкого комок,

нахмурясь пред учениками,

чтоб сотворить из хлеба камень,

который сам поднять не смог…

 

 

––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––


 

 

 

Фонарь, аптека, улица ночная,

возможно, церковь, то есть пыльный склад

стройматериалов, юность надувная

(напыщенная), подростковый ад,

 

подруга робкая в индийских или польских

штанах, тоска собраний комсомольских,

не слишком трезвый богословский спор

с Сопровским.  О, мытищинский кагор!

 

«Твой мертвый Ленин врет, как сивый мерин, -

хохочет друг, - о чем ты говоришь?

Велик Господь, а мир четырехмерен,

нет гибели – есть музыка и мышь

 

подвальная, ученая, грызущая

то сыр, то хлеб, действительная, как

(по умнику немецкому) все сущее...»

Как многие,  он умер впопыхах:

 

недописав, недолюбив, недопив,

не завершив азартного труда.

Душа его меж влажных снежных хлопьев

плывет, озябшая, - Бог весть куда…

 

 

––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––


 

 

 

 

 

 

 

 

Где нелегкий хлеб влажен и ноздреват,

и поверхность грузного винограда

матова, словно зеленоглазый агат

нешлифованный, где ждать ничего не надо

 

от короткой воды и долгого камня, где луч

(света росток) по-детски легко так

рвется к земле -  не яростен ли, не колюч

ли закат на обрыве жизни? Скорее кроток.

 

Я тебя люблю. И слова впотьмах,

недосказанные, остаются живы,

как в тосканских сумерках, на холмах

перекличка яблони и оливы.

 

 

– – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – -

 

 

Вот и зрелость моя, ряд огородных пугал

(гипертония, тщеславие, Бог живой) –

притомилась. Пора осваивать  новый угол

зрения. Например, с луговой травой

 

не спеша срастаться. Радоваться туману.

Не бояться ни заморозков, ни хищных губ

молодой коровы. Весело и безымянно

шелестеть на ветру. Былинка всякая – жизнелюб.

 

Солнце палит. Овчарка без толку лает.

Холодеет день в осьминожьей короне гроз.

Некоторые цветут, а другие не успевают,

но не плачут об этом за отсутствием глаз и слез.

 

И ответ на замысловатый вопрос простого

проще. Осень. Солома, сено. Речь выспренняя суха.

Неуёмный простор усиливает до стона

выдолбленную из ивы дудочку пастуха

 

 

––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––

 


Есть в Боливии город Лима, или в Чили? Да нет, в Перу.

Мое время, неумолимо истекающее на ветру

вязкой кровью, знай смотрит в дырочку в небесах, и грибов не ест,

и все реже зовет на выручку географию  отчих мест, -

лишь в предутренней дреме сладкой выбегает, смеясь, под дождь

стихотворною лихорадкой одержимая молодежь,

 

путешественники по дугам радуги. Где вы? Вышли? Ушли?

Я любил вас, нищие духом, бестолковая соль земли.

Где ты, утлая и заветная, после "а" говорящая "б",

подарившая мне столько светлой неуверенности в себе? 

Я не вижу тебя, моя странница, как ни всматриваюсь, пока

к звездным иглам дыхание тянется - сирой ниткою без узелка.

 

 

 

 

 

 

 

 

Я был подросток хилый, скучный, влюбленный в Иру Воробей,

но огнь естественнонаучный уже пылал в душе моей,

и множество кислотных дырок на школьной форме я прожег,

ходил поскольку не в задирах, а на химический кружок.

Подрос, и в зимней электричке пел Окуджаву, жизни рад,

умел разжечь с единой спички костер, печатал самиздат,

изрядно в химии кумекал, знал, как разводят спирт в воде,

и стал товарищем молекул, структурных формул и т.д.,

еще не зная, что бок-о-бок с лисою, колобок-студент,

живу… О мир притертых пробок и змеевидных перфолент!

 

О, сладость ностальгии! Все мы горазды юность вспоминать.

Как славно б настрочить поэму страниц на восемьдесят пять

про доморощенных пророков, про комсомол, гб, собес -

пускай Бугаев и Набоков мне улыбаются с небес,

любуясь на миры иные (неповторимый аромат

лабораторий, вытяжные шкафы, и рыжий бихромат

аммония, от первой искры сердито вспыхивающий!). Нет-нет,

не память правит миром быстрым и ненасытным – только свет

надежды, а она, голуба, когда прощается с тобой,

склонясь над Стиксом, красит губы помадой черно-голубой.

 

 

 

 

– – – – – – – – – – – – – – –

 

 

ВАГОННАЯ ПЕСНЯ

 

Жизнь провел я в свое удовольствие,

прожил век без особых невзгод,

поглощал сто пудов продовольствия,

сто пудов продовольствия в год.

 

Был всегда избалован девицами

и, бывало, от счастья пыхтел,

окруженный их свежими лицами

и другими частями их тел.

 

Я им класс настоящий показывал,

приносил я им пиво в бадье,

в ресторанах вокзальных заказывал

коньячок и салат оливье.

 

Поделюсь с вами участью горькою,

постарел я и сердцем обмяк,

много лет миновало с тех пор как я

жировал, как домашний хомяк.

 

Полюбил зато творчество устное,

и душой отдыхаю, когда

эту песенку, песенку грустную

исполняю для вас, господа.

 

В вашей жизни так много прекрасного,

пусть сверкает она, как брильянт –

наградите же барда несчастного

за его неподъемный талант.